x
   
 
Авторизация
  Регистрация Напомнить пароль  
 
 
О "Медеу"
ВЕБ Камера
Медеу Летом
Фото галерея
Режим работы
Контакты ВСК
История Медеу
Архивные видеофайлы
Гостиничный комплекс Медео
Прейскурант 2017
Аниматоры
Государственные закупки
Видеотека
Спортивные школы, секции
Прокат оборудования

 
 
 
 
 
 
Главная / Книги /

...Я не жалею об ушедшем времени и не хочу его идеализировать. Многое сейчас изменилось к лучшему. Но кое-что к худшему. Рационализма стало больше. Романтики — меньше. Разумеется, мои наблюдения ограничиваются сферой спортивной жизни, хорошо мне знакомой. Но ведь спорт богат ситуациями — это не обязательно соревнования, и даже, как правило, это не соревнования, в которых проявляется суть человека. Человека видно, когда он действует рефлекторно — времени нет обдумать, взвесить, посоветоваться.

Все эти годы, что мы с Сашей катались, были окрашены ароматом дружеских, человеческих отношений в команде. Внешне это, может быть, не проявлялось очень уж заметным образом, но чувство сплоченности в нас было очень велико. В 1972 году, когда мы проиграли на чемпионате Европы, к нам в раздевалку пришла вся команда. Пришли те, кто уже выступил, кому выступать еще,— все пришли и молча сели. И так сидели, а мы с Сашей расшнуровывались... Их не смущало, что они видят наши расстроенные лица. Вот так приходит друг к тебе, когда тебе плохо,— он же слов не говорит... Когда нельзя было ничем другим помочь, мы помогали сочувствием. Когда можно было помочь делом, это было в радость...

На чемпионате Европы 76-го года на тренировке я наехала на шуруп, который валялся па льду, видно, выпал у кого-то из крепления. На лезвии конька образовалась большая зазубрина, я ни одного шага сделать не могла. Мы бросились с Сашей к нашему главному специалисту — Станиславу Алексеевичу Жуку и вместе с ним обратились к организаторам с просьбой помочь нам найти станок для заточки коньков. Нас успокоили: «Не волнуйтесь. Поправим». Действительно, нашли станок, нашли мастера. Тот провел моим коньком по точильному камню и... сделалась вместо конька лыжа. Мы остолбенели. Жук схватил этот конек-лыжу, и мы помчались в гостиницу. И всю ночь, до утра, он вручную, камушком, стачивал лезвие, пока не превратил эту железку в фигурный конек. Я не хочу представлять этот случай как пример моральной чистоты и силы — житейская ситуация. Сейчас и не потребовалось бы совершать такой «подвиг»: у всех есть запасные коньки, портативные станки. Но дело все в том, что нас, наше поколение само время испытывало, мы волей-неволей проходили через какой-то отбор. У нас было плохо с инвентарем. Кое-что мы должны были добывать себе сами. Самостоятельность и взаимовыручка в нас воспитывались уже в детских играх. В нашем детстве было такое понятие и такая школа — двор.

...В Замоскворечье, где я жила, был превосходный двор, типичный старомосковский: со всех сторон дома, проход — только через арку. Это был — мир. Там было все что угодно. Туда выходили задние двери каких-то складов. Валялись всякие интересные коробки, этикетки, наклейки. Я помню яркую этикетку от пудры «Коти», какие-то сетки для женских причесок. Мы играли во все подряд, у нас вдоволь было пищи для фантазии. С нами жили кошки, собаки, и все чувствовали себя в полной безопасности. Мир детства для нас не был ограничен только уютом семьи, но продолжался тоже полусемейным уютом двора. Люди в нашем доме не только знали друг друга по имени, но знали, кто как живет и у кого что происходит. Сейчас Юля моя не знает, как зовут соседа но лестничной клетке. Мне очень жалко. Мне кажется, это рождает равнодушие. А тогда, в то время, каким я его помню, равнодушие было не в чести. Было больше в реакциях горячности, заинтересованности.

Сборная мира 1969 года, отправляющаяся в большое турне по странам. Любители фигурного катания узнают на этом снимке многих сильнейших спортсменов.

Поэтика тех лет — это такие люди, как мой отец, такие биографии, такие характеры. Он родом с Вологодчины. Был пастухом, подмастерьем у сапожника. Кончил летное училище, летал, воевал. Он был весь сожжен — это были его военные регалии. Он сажал горящий самолет. На нем не было места живого — следы ожогов, шрамы, рубцы. Такой классический рыцарь своего времени. Он летал до предела. Генералом, Героем Советского Союза он стал уже после войны.

Он был очень сдержанным человеком, мало говорил о себе, вообще мало говорил. В теории воспитания он противопоставлял два принципа, два способа жизни: работать или «собак гонять». Он предпочитал, чтобы его ребенок работал. Я росла такой девочкой: встать, поесть, уроки. Я работала. И мне это было легко и приятно. Я такая родилась — в отца. Я никогда не видела, чтобы он вообще отдыхал. Он, наверное, знать не знал, что это вообще такое. Он всегда что-то делал: или писал, или рисовал, или проявлял пленки, печатал фотографии. Он был, между прочим, президентом ФАИ (Международная федерация авиационного спорта), должность значительная, надо полагать, хлопотная. Но и на мои детские соревнования он приходил. Он был необыкновенно спортивен по духу и к спорту относился необычайно серьезно. Мне кажется, что я очень выросла в его глазах, когда он понял, что я занимаюсь фигурным катанием не забавы ради. Он был очень честолюбив и, скорее всего, не допускал мысли, что я могу не состояться как спортсменка.

В тот год, когда папа умер, мы с Сашей заняли шестое место в мире, но до первого было уже недалеко...

В секцию фигурного катания меня не отец привел и не мать, а бабушка. Как говорят в таких случаях — это была судьба: Татьяна Александровна Толмачева-Гранаткина жила в нашем доме на улице Осипенко. (Это была наша первая спортивная пара — Толмачева — Гранаткин.) Закончив выступать, она стала тренером, организовала секцию на стадионе Юных пионеров. Четверухин, Щеглова, Гржибовская — все оттуда. Татьяну Александровну все у нас в доме знали и уважали. И вот в один прекрасный день я очутилась на катке СЮПа. И с первой же тренировки меня выставили. За то, что ботинки у меня были черного цвета. А белых тогда было недостать. Не помню, что мы придумали, как вышли из положения. Покрасили? Раздобыли где-то белые?

О нет, я не отношу это к романтике — наш допотопный инвентарь. На своем первом чемпионате мира я выступала на коньках, которые мне сделал отец Лены Щегловой. У нас не было танцевальных коньков отечественного производства. У танцевальных уже лезвие, короче пятка, нет нижнего зубца большого. Этот зубец нужен при приземлении после прыжка, танцорам он ни к чему, наоборот, он мешает делать скрещенные шаги. Пятки длинные тоже мешают: бьют и звенят. Так вот, у меня были коньки, переделанные из одиночных,— распиленные, укороченные, запаянные. Я так старалась садиться, чтоб ноги можно было спрятать — не хотелось привлекать внимание к моим конькам. Но, наверное, их все же рассмотрели. Англичане, тренеры Арнольд и Джордж Гершвиллеры, подарили мне коньки танцевальной фирмы «Вильсон». Я встала па них, когда начала кататься с Горшковым...

«Ах, эти старые, добрые времена! Ах! Ах! У нас ничего не было, а теперешние без видеомагнитофона тренироваться не станут». И правильно, наверное, что не станут. И мы бы, положа руку на сердце, не стали, будь мы на их месте, родись мы в иное время. И не нужен им, теперешним, я считаю, опыт нашей бедности — смешной, убогой, хотя и трогательной. То, что необходимо заимствовать из опыта прошлого,— это спортивные традиции. О преемственности я тревожусь, когда сравниваю одно время с другим. Сейчас на тренировке перед соревнованиями в присутствии судей и специалистов можно увидеть фигуриста непричесанного, неопрятно одетого, без макияжа. Я воспринимаю такие вещи как личное оскорбление. Когда я школьницей тренировалась у Жука, мы знали, что если придем на каток в семь часов утра с заспанным лицом, тренер нас просто-напросто может выгнать. От нас требовали строжайшим образом, чтобы все было в идеальном виде: перчаточки чистенькие, чехольчики, прически безукоризненные, чтоб ничего не болталось, не моталось, выражение лица приятное. Кого интересует твое настроение, если ты на тренировке?

Вот это я называю традициями. Нами они воспринимались как нечто естественное и непреложное, без чего спорт не был бы спортом... Я помню, не было колготок. Не было. Не выпускались, не продавались. Где-то доставали кто где мог. Выступали кто в чем. Рейтузы вязали телесного цвета. Это к тому же было практично: ведь мы же в основном на открытых катках катались. Какие раньше были морозы! Почему? Может быть, потому как раз, что катки были открытые? Всегда в таких городах выступали, где морозы стояли лютые, в Кирово-Чепецке, Барнауле... Вечером выступаешь: фонари качаются, пурга, ветер тащит по льду стулья, на которых сидят судьи, и судьи едут на этих стульях вместе с флажками, что огораживают площадку в огромном ледяном поле. Буран, снег в глаза лепит, музыки не слышно. По ветру едешь — летишь, как птица, против ветра — стоишь на месте. (В этом месте описания полагается сказать: «И несмотря на все это...» Вздохнув, так и скажу.) Несмотря на все это, мы выступали с азартом, волновались. Мы придумывали прически, что-то накручивали, прикладывали. Я очень хорошо помню, что как-то на таких соревнованиях у одной девочки оказались колготки настоящие, капроновые. Они на морозе стекленели и впивались в тело. Так вот за этими колготками очередь установилась, чтобы в них выступать...

...Я тревожусь о том, чтобы поэтическое не исчезло в громе побед, чтобы про него не забыли, изучая собственное изображение по видеозаписи. Нам легче было сохранить это чувство — чувство поэтического. Не потому, что мы были такие замечательные, а потому, что время было немножко другое. Нас именно в этом духе и в спорте воспитывали. Как занимались с детьми на СЮПе? С нами работал великолепный хореограф Вероника Николаевна Невструе-ва. На корте заливали каток. Мы все — и одиночники, и парники, и способные, и неспособные — занимались танцами. Это формировало художественный вкус. Постоянно устраивались массовые выступления фигуристов — с русским танцем, с белорусским танцем, с вальсом из классического балета. Костюмы шились специально. Девочки ходили в пачках, мальчики — в колетах. Из «Лебединого озера» отрывки ставились. Все было, конечно, на детском уровне, но необычайно серьезно к этому относились. Все это было так интересно, так ново. Каждый ребенок хотел, чтоб у него был танец, был костюм, чтоб он выступал. Не дай бог, если ты заболеешь и вместо тебя поставят кого-то другого! У нас была борьба за место в танцах, «актерское соперничество».

Льда не было летом никогда. Летом все занимались в зале хореографией. Огромное значение придавалось эстетике фигурного катания. Таков был взгляд на этот вид спорта. А сейчас акцент резко сместился в сторону результата. Сейчас все заинтересованы в том, чтобы хоть в перспективе был результат. Все изо всех сил тренируются, всем хочется прыгать тройные прыжки в четырехлетнем возрасте.

Из фигуристов-одиночников мне больше других нравились Сергей Четверухин и Юрий Овчинников. Юра — художественная натура. Высокие прыжки, которые он демонстрировал, при его артистичности, стильности в линиях, позах делали очень впечатляющими его произвольные программы, они воспринимались как танец.

У нас сложился культ результата. Нужен результат. Сейчас нужен. А как он достигнут — неважно. А что будет потом — тоже неважно. Потом кто-то еще найдется, кто займет первое место. Я не могу так подходить к своей работе. Для меня важно именно то, что будет потом. Мы должны думать о фигурном катании прежде всего.. О воспитании гармоничных фигуристов. У нас много хороших спортсменов, по придите на соревнования: но только пианиссимо не звучит в танцевальных программах, но даже пиано — только форте, фортиссимо! Все это гремит, грохочет, обрушивается на голову. Хочется сказать: «Ну постойте, тише! Давайте подумаем!»

Сейчас повальное увлечение танцами. Все ведут своих детей в танцы. Они кажутся более доступными по сравнению с одиночным и парным катанием. Это нарядно и зрелищно. У нас есть из кого отбирать способных ребят. Сборная вряд ли когда-нибудь будет испытывать недостаток с пополнением. Но означает ли это, что столь уж высок общий уровень искусства танцев на льду? Нет, не означает. У нас нет школы. Советская школа танцев на льду — это фигуральное выражение, имеющее отношение к стилю катания. Школа — это когда одаренный спортсмен, прежде чем попасть к одаренному тренеру, проходит курс грамотного обучения, основанного на единой программе.

А у нас продумывают — результат. Результат — планируют. Мы в своих ежегодных рабочих планах планируем результат, к которому должны прийти наши спортсмены. Но этого же делать нельзя. Это же спорт! Ты, конечно, мечтаешь занять какое-то место: пятое, третье или первое. Ты думаешь: «Я у этого выиграю. Мне для этого нужно то-то и то-то». Такое планирование мне понятно. Но давать обязательство?! Можно обязаться: «Я не буду жевать жвачку» или: «Я не буду курить четыре года, во время олимпийского цикла». Это я понимаю. Это деловой подход. А вот писать, что ты обязуешься такое-то место запять,— это абсурд... Но мы пишем.

Мы говорим о близости фигурного катания к искусству. Но тогда надо следовать духу искусства. Почему сложилась у нас школа балета? Почему в искусстве так силен дух служения любимому делу? Потому что все великие мастера были реформаторами. Они не думали о сиюминутном успехе, они думали о том, чем должно быть искусство завтра. И мы не должны относиться к фигурному катанию потребительски. Натаскивать, форсировать — это нетрудно. Много путей существует для этого. Но стоит ли? Фигурное катание — это общественно полезный вид спорта. Мы можем и должны воспитывать но только спортсменов, но и людей разносторонних. Чтобы это стало возможным, необходимы общественная активность, праздничность, театральность именно в детском возрасте. У нас существует детский балет на льду, в Москве — в Лужниках. Но этого недостаточно, если говорить о массовом спорте. Массовость в фигурном катании — это представления, праздники на льду, которые не обязательно проводить на базе спортивных организаций. Это может быть даже школьная самодеятельность, вынесенная на лед, или клубы любителей при ЖЭКах. Устраивают же у нас горнолыжники свои карнавалы. Но фигурное катание до сих пор популярно в основном как зрелище, то есть с массовым зрительским, а не личным участием, хотя у нас огромное количество катков. На них поголовно играют в хоккей. Но ведь можно выделить катки другого типа, для фигуристов, во главе с хореографом-профессионалом. У нас достаточно выпускается тренеров-специалистов. Они, как правило, работают в специализированных школах. Это считается солидным. Но при такой постановке дела говорить о развитии массового спорта но приходится. В фигурном катании массовость обеспечит не тренер, готовящий разрядников, а специалист широкого профиля, человек творческий и инициативный. Я знала таких людей, когда начинала заниматься спортом. Должна быть профессия -- устроитель балов на льду. Но это особый дар. Я сама таковым не обладаю. Я — тренер. Я могу заниматься только тем, чем занимаюсь. Никакая иная сфера деятельности, никакая иная жизнь но отвлекают меня от настоятельной и ненасыщаемой потребности — я скучаю по своему льду...

 

 
не случайное фото
 
на краю неба
 
Календарь событий
Мое фото на Медео
Новости
Советы от профессионалов
Фигурное катание
Книги
Словарь
Азиада 2011
Чемпионат мира 2012

Поиск по сайту:
THE MEDEU ALPINE ICE ARENA
 
Голосование
Под какую музыку Вы любите кататься?
Результаты  
 
 
  О проекте
Ссылки
  Рейтинг@Mail.ru