x
   
 
Авторизация
  Регистрация Напомнить пароль  
 
 
О "Медеу"
ВЕБ Камера
Медеу Летом
Фото галерея
Режим работы
Контакты ВСК
История Медеу
Архивные видеофайлы
Гостиничный комплекс Медео
Прейскурант 2017
Аниматоры
Государственные закупки
Видеотека
Спортивные школы, секции
Прокат оборудования

 
 
 
 
 
 
Главная / Книги /

Олег:

— Я опускаю глаза.

Ледяные просторы катка мгновенно окружают меня. Я попадаю к ним в плен.

Снежная пороша — печальный след резкого торможения— делает отблеск прожекторов матовым. Кажется, что солнце пробилось сквозь мглу и его рассеянные лучи, не оставляя резких теней, отражаясь и снова возвращаясь, чтобы повторить свой бесконечный путь между сводами зала и льдом, заполняют все вокруг.

Много лет назад, выйдя на одну из тренировок, я поймал себя на том, что вспоминаю — отчетливо, зримо, совершенно рельефно — об одном из дней своего детства. С тех пор я часто воскрешаю в памяти тот далекий военный день, чтобы найти в нем какие-то дополнительные силы, создать настроение, которое должно сопровождать меня во время выступления.

Для нас с Людмилой это воспоминание стало общим.

Людмила говорила мне, что иногда и она попадает в осажденный Ленинград, бредет по заснеженным улицам, закрывается от злых костистых снежинок и никак не может согреться...

Да, в тот день я шел по улице, снег с которой не убирали всю зиму. Огромные сугробы превратили ее в глубокую траншею. Бесконечные полоски от детских санок создавали ложное мирное впечатление. Но закопченный снег, но опаленные стены домов, но следы разрывов снарядов и изможденные лица людей, на которых я смотрел снизу вверх и не мог увидеть их ввалившихся глаз, немедленно отгоняли прочь любую иллюзию. (Впрочем, это теперь я так хорошо понимаю, почему бежали прочь иллюзии, а тогда я воспринимал весь этот окружавший меня ужас как нечто закономерное, цельное, неизбежное, с чем я мог и должен был бороться и боролся, гася «зажигалки» и помогая матери в госпитале ухаживать за ранеными.)

Улица казалась мне бесконечной. Но я должен был ее пройти всю — до самого конца. Потому что в самом конце ее был госпиталь, где работала мама.

Мы стоим вдвоем. На кухне. Между двумя дверьми.

Она вытирает снежные мои слезы, ее теплые ладони остро пахнут лекарствами. Но я чувствую запах хлеба. За маленьким кусочком этого хлеба, который мама каждый раз сберегала для меня, я и пришел в этот дом.

В тот день я случайно попал в палату, где раньше не бывал.

Матери моей очень не хотелось, чтобы меня заметил главный врач госпиталя, человек очень суровый, — а он как раз делал обход. И она меня завела в первую попавшуюся палату, а сама убежала на вызов больного.

В комнате, где я спрятался за чуть теплую печку, шесть кроватей своими решетками-спинками образовали непреодолимую преграду. Она была воздвигнута между мной и сереющими окнами, между мной и теми, кто лежал в кроватях. Лежали беззвучно. Без движения. Почти без дыхания.

"Спираль жизни", изобретенная нами

Мне стало страшно.

Потом я увидел, как тонкая рука высунулась из-под одеял и ватных матрасов и слабым, но чрезвычайно уверенным жестом позвала меня к себе. Я сделал несколько шагов и увидел лицо — бледное, скуластое, может быть, веснушчатое, а может, просто покрытое какими-то пятнышками. Лицо молодое и старое одновременно. Увидел темные запавшие глаза. Взгляд— изучающий и спокойный.

—  Ну, здравствуй, мальчик! Как тебя зовут? Я был один. Их было шестеро.

Им было трудно разговаривать.

Они уже много дней видели только белые потолки и стены, покрытые инеем. Свет еле проникал через стекла...

А я в эти дни дышал горьковатым дымом ленинградских пожарищ. Искал осколки снарядов и бомб. Двигался, голодал, но мог видеть и чувствовать окружающий мир.

Теперь я понимаю, что был для них посланцем этого мира. Во мне и в моей не очень-то связной речи они искали то, что оставили за стенами госпиталя. Может быть, им стало немножко легче. Во всяком случае, я до сих пор тешу себя этой мыслью.

Я быстро познакомился с ними.

Шестеро молодых ленинградских ученых. Шестеро изможденных, доработавшихся до глубоких обмороков...

Я не помню ваших имен. Но я на всю жизнь запомнил ваши лица. Ни я, ни Людмила не забудем вас никогда.

Вы все погибли, но для меня и сегодня вы живые.

Вы научили меня человечности. Я перед вами в неоплатном долгу.

Вы уже не прочтете этих строк. Но если бы вы могли прочитать, вы бы узнали, что я помню все. Я помню маленькие блюдечки с супом-затирухой. Помню, как сестра чуть-чуть приподнимала каждого из вас, чтобы дрожащая рука не расплескала по пути ни капельки. Я помню пайки хлеба — тяжелого, влажного хлеба — и крохотные довески, приколотые спичками к ним.

—  Сестричка, еще бы блюдечко.

По чайной ложке супа — в седьмое блюдце! И маленькие довесочки хлеба — туда же! На, Олег, голодный мальчик из ленинградской блока ды, ешь, живи, расти!

Вкус того хлеба — кисловатого, липкого — одно из самых живых ощущений детства...

Вот почему все свои программы мы создаем для тех, кто умеет что-то дарить людям. Помогать им. Выручать.

И, выходя на лед, собираясь в единый могучий комок мышц и нервов, мы с Людмилой думаем о тех шестерых истощенных ленинградцах, которые накормили меня в далекий зимний день 1942 года.

Я не случайно подробно рассказываю об этом эпизоде из своего детства. Хотя тяжелых воспоминаний о тех временах у меня хоть отбавляй. Я видел, как горели Бада-евские продовольственные склады, место расположения которых выдали немецким бомбардировщикам шпионы, и как тонул в Ладожском озере грузовик с несколькими десятками мальчишек и девчонок, которых, так же как и меня, эвакуировали из Ленинграда по «дороге жизни». Словом, видел многое. Но все-таки тот случай в госпитале остался во мне. Ниточки от него протянулись через всю мою жизнь, вначале только ко всем моим, а затем и нашим общим с Людмилой поступкам и решениям. Это имело и самое первостепенное значение для нашего понимания спорта, для нашей «спирали жизни» на ледяной арене.

* * *

В нашей прессе, на различного рода совещаниях много говорят о психологии спортивной борьбы, о «необходимости воспитания волевых спортсменов», о психологической подготовке к каждому соревнованию. И зачастую забывают, что и у спортсменов было детство, что корни очень многих психологических срывов или неудач надо искать в событиях многолетней давности.

Часто ли у нас тренеры расспрашивают спортсменов об их детстве?

Часто ли они интересуются их сугубо детскими воспоминаниями?

 

 
не случайное фото
 
 
Календарь событий
Мое фото на Медео
Новости
Советы от профессионалов
Фигурное катание
Книги
Словарь
Азиада 2011
Чемпионат мира 2012

Поиск по сайту:
THE MEDEU ALPINE ICE ARENA
 
Голосование
Под какую музыку Вы любите кататься?
Результаты  
 
 
  О проекте
Ссылки
  Рейтинг@Mail.ru